Неточные совпадения
На бумажке половой, спускаясь с лестницы,
прочитал по складам
следующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям».
Он отыскал, наконец, то, чего добивался, и стал
читать; строки прыгали в его глазах, он, однако ж, дочел все «известие» и жадно принялся отыскивать в
следующих нумерах позднейшие прибавления.
После маленького предисловия вынул я из кармана свою тетрадку и
прочел ему
следующие стишки...
На другой день первый вопрос его был: здесь ли Андрей Гаврилович? Вместо ответа ему подали письмо, сложенное треугольником; Кирила Петрович приказал своему писарю
читать его вслух и услышал
следующее...
Нехлюдов был удивлен, каким образом надзиратель, приставленный к политическим, передает записки, и в самом остроге, почти на виду у всех; он не знал еще тогда, что это был и надзиратель и шпион, но взял записку и, выходя из тюрьмы,
прочел ее. В записке было написано карандашом бойким почерком, без еров,
следующее...
Следующая деревня была Гончаровка. Она больше Котельной, но состояние ее тоже было незавидное. Бедность проглядывала в каждом окне, ее можно было
прочесть и на лицах крестьян, в глазах баб и в одежде ребятишек.
Прочитав бумаги, которые привез Орсини, я написал к Маццини
следующее письмо...
Голицын был удивительный человек, он долго не мог привыкнуть к тому беспорядку, что когда профессор болен, то и лекции нет; он думал, что
следующий по очереди должен был его заменять, так что отцу Терновскому пришлось бы иной раз
читать в клинике о женских болезнях, а акушеру Рихтеру — толковать бессеменное зачатие.
Радостное настроение семейства продолжалось недолго. На другой же день Аглая опять поссорилась с князем, и так продолжалось беспрерывно, во все
следующие дни. По целым часам она поднимала князя на смех и обращала его чуть не в шута. Правда, они просиживали иногда по часу и по два в их домашнем садике, в беседке, но заметили, что в это время князь почти всегда
читает Аглае газеты или какую-нибудь книгу.
— Я, Сашенька, Цицерона уже
прочитал, а в
следующем классе за Юлия Цезаря примусь.
— Слушайте, Бахарева, что я написала, — сказала она, вставши, и
прочла вслух
следующее: «Мы живем самостоятельною жизнью и, к великому скандалу всех маменек и папенек, набираем себе знакомых порядочных людей. Мы знаем, что их немного, но мы надеемся сформировать настоящее общество. Мы войдем в сношения с Красиным, который живет в Петербурге и о котором вы знаете: он даст нам письма. Метя на вас только как на порядочного человека, мы предлагаем быть у нас в Богородицком, с того угла в доме Шуркина». Хорошо?
— Это так, — подтвердил Белоярцев и на
следующий день утром
прочел всем своим
следующее письмо: «Лишив себя права говорить с вами, я встретил в вас, Лизавета Егоровна, в этом отношении такое сочувствие, которое меня поставило в совершенную невозможность объясниться с вами еще раз.
У Александра опустились руки. Он молча, как человек, оглушенный неожиданным ударом, глядел мутными глазами прямо в стену. Петр Иваныч взял у него письмо и
прочитал в P.S.
следующее: «Если вам непременно хочется поместить эту повесть в наш журнал — пожалуй, для вас, в летние месяцы, когда мало
читают, я помещу, но о вознаграждении и думать нельзя».
По возвращении в гостиницу, Николая Леопольдовича ожидал новый сюрприз. Не успел он войти в номер, как служащий в коридоре лакей подал ему письмо, на конверте которого был бланк редакции «петуховской газеты». Гиршфельд разорвал конверт и
прочел письмо
следующего содержания, написанное тоже на редакционном бланке.
Круциферский,
прочитав дрожащим голосом первую строфу, отер с лица своего пот и, задыхаясь, осилил еще
следующие стихи...
Пока происходила эта беседа, к Егору Егорычу одна из богаделенок Екатерины Филипповны принесла письмо от Пилецкого, которое тот нетерпеливо стал
читать. Письмо Мартына Степаныча было
следующее...
Тут Вибель взял со стола тетрадку, так же тщательно и красиво переписанную, как и ритуал, и начал ее
читать: — «Из числа учреждений и союзов, с коими масоны приводятся в связь, суть
следующие: а) мистерии египтян, b) древние греческие элевзинские таинства, с) пифагорейский союз, d) иудейские секты терапевтов и ессеев, е) строительные корпорации римлян; но не думаю, чтобы это было справедливо; разгром, произведенный великим переселением народов, был столь силен и так долго тянулся, что невозможно даже вообразить, чтобы в продолжение этого страшного времени могла произойти передача каких-либо тайных учений и обрядов.
— Я пришел к вам, отец Василий, дабы признаться, что я, по поводу вашей истории русского масонства, обещая для вас журавля в небе, не дал даже синицы в руки; но теперь, кажется, изловил ее отчасти, и случилось это
следующим образом: ехав из Москвы сюда, я был у преосвященного Евгения и, рассказав ему о вашем положении, в коем вы очутились после варварского поступка с вами цензуры, узнал от него, что преосвященный — товарищ ваш по академии, и, как результат всего этого, сегодня получил от владыки письмо, которое не угодно ли будет вам
прочесть.
6 декабря адъютант Лазарев возвратился из Варшавы со
следующим письмом цесаревича к брату его Николаю: «Твой адъютант, любезный Николай, по прибытии сюда, вручил мне твое письмо, которое я
прочел с живейшею горечью и печалью.
Зарудин начинал
читать эти письма. В первом письме граф Алексей Андреевич писал
следующее...
«Что же я за невежда!» — думал он и, придя домой, всю ночь занимался французским языком; на
следующую ночь — тоже, так что месяца через два он почти всякую французскую книжку
читал свободно.
В зале, куда вышел он принять на этот раз Николая Всеволодовича (в другие разы прогуливавшегося, на правах родственника, по всему дому невозбранно), воспитанный Алеша Телятников, чиновник, а вместе с тем и домашний у губернатора человек, распечатывал в углу у стола пакеты; а в
следующей комнате, у ближайшего к дверям залы окна, поместился один заезжий, толстый и здоровый полковник, друг и бывший сослуживец Ивана Осиповича, и
читал «Голос», разумеется не обращая никакого внимания на то, что происходило в зале; даже и сидел спиной.
С немалым изумлением
прочел я вслух
следующее послание...
В 1859 году он был сослан на Кавказ рядовым, но потом возвращен за отличия в делах с горцами. Выслан он был за стихи, которые
прочел на какой-то студенческой тайной вечеринке, а потом принес их в «Развлечение»; редактор, не посмотрев, сдал их в набор и в гранках послал к цензору. Последний переслал их в цензурный комитет, а тот к жандармскому генералу, и в результате перед последним предстал редактор «Развлечения» Ф.Б. Миллер. Потребовали и автора к жандарму. На столе лежала гранка со
следующими стихами...
— Михалевич принялся
читать свое стихотворение; оно было довольно длинно и оканчивалось
следующими стихами...
Я был очень доволен своею статью. Собрал к себе товарищей и
прочел. Много спорили. Был, между прочим, и Печерников. На
следующий день он мне сказал в университете, что передал содержание моего реферата своему сожителю по комнате, студенту-леснику Кузнецову, — тот на него напал так, что не дал спать до трех часов ночи.
Над калиткой, почти всегда заложенной на цепь, около наглухо запертых деревянных ворот, была прибита железная доска, надпись на которой хотя была полустерта от дождя и снега, но ее все еще можно было
прочитать, была
следующая...
Молодой человек развернул и
прочел написанное наскоро карандашом
следующее...
Целый вечер и
следующее утро я провел в каком-то унылом онемении. Помнится, я попытался работать и взялся за Кайданова — но напрасно мелькали передо мною разгонистые строчки и страницы знаменитого учебника. Десять раз сряду
прочел я слова: «Юлий Цезарь отличался воинской отвагой» — не понял ничего и бросил книгу. Перед обедом я опять напомадился и опять надел сюртучок и галстук.
Калинович взглянул было насмешливо на Настеньку и на Белавина; но они ему не ответили тем же, а, напротив, Настенька, начавшая
следующий монолог, чем далее
читала, тем более одушевлялась и входила в роль: привыкшая почти с детства
читать вслух, она
прочитала почти безукоризненно.
Я распечатал письмо и
прочел в нем
следующее...
Вечером Ашанин
прочел только полглавы. Адмирал объяснил, что он хочет спать и слушать хорошо не может. Зато на
следующий день он внимательно и с видимым интересом прослушал окончание.
На
следующий день, вместо географической лекции, читались лекции по русской истории, и интерес еще более возрастал. А на третий день кто-нибудь из молодых людей
читал вслух какое-нибудь из подходящих произведений Пушкина, Гоголя, Тургенева, Писемского и Григоровича. Внимали этим чтениям матросы восторженно. Особенно им нравились «Записки охотника» и «Антон — Горемыка».
Вот на этом спектакле Горсткин пригласил нас на
следующую субботу — по субботам спектаклей не было — поговорить о Гамлете. Горсткин
прочел нам целое исследование о Гамлете; говорил много Далматов, Градов, и еще был выслушан один карандашный набросок, который озадачил присутствующих и на который после споров и разговоров Лев Иванович положил резолюцию...
На первой неделе поста труппа дружески рассталась с Григорьевым, и половина ее «на слово» порешила служить у него
следующую зиму. Контрактов у Григорьева никаких не полагалось, никаких условий не предлагалось. Как-то еще до меня один режиссер хотел вывесить печатные правила, которые привез с собой. Григорий Иванович
прочитал их и ответил...
— Извольте, — отвечал Калатузов и, глядя преспокойно в книгу, начал, как теперь помню,
следующее определение: «Бранденбургия была», но на этом расхохотавшийся учитель остановил его и сказал, что
читать по книге вовсе не значит знать.
И вот пришел
следующий класс;
прочитали молитву; учитель сел за стол; сделалась тишина. Многих из нас занимало, спросит или не спросит нынешний раз новый учитель Калатузова; а он его как раз и зовет.
Волынцев и к утру не повеселел. Он хотел было после чаю отправиться на работы, но остался, лег на диван и принялся
читать книгу, что с ним случалось не часто. Волынцев к литературе влечения не чувствовал, а стихов просто боялся. «Это непонятно, как стихи», — говаривал он и, в подтверждение слов своих, приводил
следующие строки поэта Айбулата...
— Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите: язык… Да разве существует малороссийский язык? Я попросил раз одного хохла перевести
следующую первую попавшуюся мне фразу: грамматика есть искусство правильно
читать и писать. Знаете, как он это перевел: храматыка е выскусьтво правильно чытаты ы пысаты… Что ж, это язык, по-вашему? самостоятельный язык? Да скорей, чем с этим согласиться, я готов позволить лучшего своего друга истолочь в ступе…
В семь часов вечера стали
читать войсковой приказ. Он не был красноречив, но по силе выразительности понятен каждому. Гласил он
следующее...
Пробили на молитву. Он снял шляпу и, вытянувшись, громко, внятно
прочел вместо «Отче наш»
следующую молитву...
— Позвольте, ваше превосходительство, и вы, кажется, не слишком осторожны в выборе чтения! — прервал первый генерал и, взяв, в свою очередь, газету,
прочел: — «Из Вятки пишут: один из здешних старожилов изобрел
следующий оригинальный способ приготовления ухи: взяв живого налима, предварительно его высечь; когда же, от огорчения, печень его увеличится…»
— А между тем нет ничего проще, excellence. Здесь мы поступаем в этих случаях
следующим образом: берем письмо, приближаем его к кипящей воде и держим над паром конверт тою его стороной, на которой имеются заклеенные швы, до тех пор, пока клей не распустится. Тогда мы вскрываем конверт, вынимаем письмо,
прочитываем его и помещаем в конверт обратно. И никаких следов нескромности не бывает.
В этот же вечер добрый старик
прочитал нам несколько отрывков из вновь написанного им сочинения под названием «Увет молодому администратору», в коих меня особенно поразили
следующие истинно вещие слова: «Юный! ежели ты думаешь, что наука сия легка, — разуверься в том! Самонадеянный! ежели ты мечтаешь все совершить с помощью одной необдуманности — оставь сии мечты и склони свое неопытное ухо увету старости и опытности! Перо сие, быть может, в последний раз…»
В
следующий мой приход я с восхищением услыхал, что Аксаков,
прочитав песню, сказал...
В этот приезд он
прочел мне
следующее стихотворение. Не знаю, было ли оно где-нибудь напечатано...
Услыхав о моей попытке перевести «Германа и Доротею», Глинки просили меня привезти в
следующую пятницу тетрадку и
прочесть оконченную первую песнь.
Нетрудно представить себе мое смущение, когда в
следующий раз, при появлении моем в гостиной, Федор Николаевич, поблагодарив меня за исполнение общего желания, прибавил: «Мы ждем сегодня князя Шаховского и решили
прочесть при нем отрывок из его поэмы «Расхищенные шубы».
— Чудные вещи слышу я!.. Чему и кому верить?.. — произнесла Анна Иоанновна, качая головой; потом взяла бумаги из рук Эйхлера,
читала их про себя, перечитывала и долее всего останавливалась на мнении Волынского, которое состояло в
следующих выражениях: «Один вассал Польши может изъявить свое согласие на вознаграждение, но русский, храня пользы и честь своего отечества, как долг велит истинному сыну его, не даст на сие своего голоса».
При этом имени Густав вздрогнул, потер себе лоб рукою, озирался, как бы не знал, где он находится и что с ним делается. Паткуль повторил ему свое замечание, и он схватил опять записку Луизы. Действительно была на ней
следующая отметка: «Я
читал это письмо и возвращаю его по принадлежности. Будь счастлив, Густав, повторяю, — вместе с Луизою. Благодарю Бога, что еще время. Давно бы открыться тебе брату и другу твоему Адольфу Т.».